Василий Мидянин 
Магистр

Аннотация

Мировой оккультизм постигла беда: некий Зверь вызывает на магический поединок и убивает одного за другим адептов высших степеней посвящения. Убивает без разбора: христианских иерархов, поклонников Сатаны, великих шаманов и лам. Долгое время никто не может не только остановить Зверя, но даже выяснить, кто он таков.

Магистр
Василий Мидянин

Убийственный холод капля по капле просачивается в меня. Воздух в помещении уплотнился до состояния воды у точки замерзания, дышать им мерзко и больно, но за окном бушует безумная пурга, и нет возможности распахнуть форточку. Плохо. Это называется декабрем. Ледяная зимняя вьюга безжалостно гудит в моей голове, из пустых воспаленных глазниц на подушку сыплются сухие снежинки. Где калорифер?.. Нельзя бодрствовать, когда снаружи творится такое. Но спать в то время, как отвратительное чудовище одиночества раз за разом погружает когти в мой меркнущий разум — самоубийство. По-видимому, часовая стрелка недавно перевалила за цифру «три»; вскоре из леса должны выйти саблезубые тигры. Как холодно. Все обледенело. С потолка свисают гигантские сосульки, покрытые сизым инеем, они распространяют вокруг себя парализующий, инфернальный мороз. Может быть, сегодня я не дождусь саблезубых тигров и умру раньше обычного. На этот раз пытка превзошла все возможные пределы.
Кругом пронзительная тишина. Гололед. Мрак. Отчаяние. Ужас разложения.
Сейчас вернется боль.
Замерзший ветер воет, словно бешеный пес — протяжно и злобно. Снежная крупа неистово колотится в оконное стекло. Если из последних сил, на локтях подползти совсем близко к окну, можно ощутить мертвящее дыхание абсолютной зимы, которое сквозит изо всех щелей. Ночь безучастно парит над миром на невидимых крыльях.
Холод и темнота — синонимы. В моем окне темнота, помноженная на холод.
Больно лежать. Больно сидеть. Больно стоять. Больно открывать глаза, больно закрывать глаза. Больно двигаться. Больно не двигаться.
Нельзя спать.
Что-то движется в глубине бездонной черноты. Движется и замирает, усаживается на задние лапы и устремляет на меня безглазую морду с вытянутыми вперед массивными челюстями, мерзко принюхивается и облизывается — ждет, когда я сдамся. Не дождавшись, движется снова, перетекает на новое место и опять замирает, и каждое движение безымянной твари вызывает новый всплеск боли в натянутых как струны нервах, новый приступ панического Ужаса и почти физиологического отвращения. Краем сознания я улавливаю эти вкрадчивые, стремительные, нечеловеческие движения внутри своей головы. Интересно, как долго мой разум сможет выдерживать пытку?..
Три часа утра — час волка, время самоубийц. А саблезубые тигры — они давно здесь...
Незадолго до начала третьего приступа великосхимник Михаил окончательно понял, что до рассвета ему не дожить.
Он лежал навзничь на неструганых деревянных нарах, в нескольких местах обожженных керосиновой лампой, и беззвучно перебирал сухими губами прохладные, родниковыми каплями падавшие на пылающий мозг слова чистой молитвы Животворящего Креста. У него уже не было сил ни говорить, ни двигаться. Страдальческий взор Михаила блуждал по келье, но взгляду не что было зацепиться, чтобы дать схимнику возможность отвлечься хоть на мгновение от нестерпимых воспоминаний об ослепительных муках, только что жадно пожиравших его тело и разум. Раскаленная колючая проволока с торчащими во все стороны бритвенными лезвиями, раз за разом туго стягивавшая сердце Михаила на протяжении последних суток, ненадолго ослабла, и теперь он молча наслаждался короткими мгновениями отсутствия пытки, хотя и понимал, что боль может вернуться в любую минуту.
Осторожно вздохнув, чтобы не потревожить свернувшуюся в груди ядовитую змею, он дотянулся кончиками пальцев до живота и осторожно потрогал страшно зудящую кожу, не решаясь почесать, чтобы не разодрать до крови саднящие язвы. Тело под власяницей чесалось неимоверно, и Михаил точно знал, что все оно покрыто огромными отвратительными струпьями. Жестокий псориаз пощадил лишь открытые участки тела несчастного, поэтому ни настоятель, ни келейник, ни братья во Христе до сих пор ничего не заподозрили.
— Господи, укрепи... — едва слышно пробормотал Михаил, с омерзением ощущая, как его голос срывается на жалобное поскуливание. — Господи, не оставь...
Распухший язык с трудом ворочался в пересохшей гортани, царапался во рту, словно гигантская сколопендра, неловко касался огромных гноящихся волдырей на нёбе и внутренней поверхности губ, выпуская из них мерзкий гной. Точно такие же герпесные гнойники мучили великосхимника под мышками и в паху. Теперь, когда отпустила страшная боль, ввинчивавшаяся ему в сердце, он снова начал ощущать все свои недуги. Каждую песчинку в ноющих почках. Каждый конвульсивно и болезненно бьющийся в основании глазного дна кровеносный сосудик. Жестокий уретрит, изнуривший его жгучими, бесконечными и бесплодными попытками помочиться. Непереносимые артритные ломки почти во всех суставах, казалось, выворачивавшие кости наизнанку. Пронзительная, умопомрачительная зубная боль, особенно эффективная в сочетании с запущенным хроническим стоматитом.
— Господи, укрепи...
Закрывать глаза было невыносимо больно, и он снова с отвращением скользнул взглядом по келье. Шаткий стол посреди комнаты был завален грудами слипшихся таблеток неопределенного цвета, грязными одноразовыми шприцами, разбитыми термометрами, гнилыми обломками гробовых досок, вымазанными мокрой глиной, скомканными страницами из порнографических журналов. Венчала осыпающуюся композицию огромная дохлая крыса, из остекленевших глаз которой медленно сочилась и капала на пол черная кровь. Изредка по бревенчатой стене стремительно и бесшумно 6егали пауки и огромные рыжие тараканы уродливых форм, но Михаил уже не мог сказать наверняка, галлюцинация это или реальные насекомые. Мертвая тишина сдавливала барабанные перепонки, словно вода на большой глубине. В этой тишине отчетливо улавливалась размеренная вибрация окружающего пространства — сатанинская вибрация «ом». Невидимый противник временно ослабил пытку, чтобы монах не умер, но он все ещё присутствовал здесь, продолжая: контролировать ситуацию. Михаилу просто дали понять, что облегчение возможно. Великосхимник знал, что после короткой передышки вернутся умопомрачительная боль и безумные, сводящие с ума кошмары. И, может быть, в этот раз Зверю удастся сломить его сопротивление и заставить совершить смертный грех... А может, Михаил наконец сойдет с ума, и тогда кошмар закончится. Облизнув гноящиеся губы, великосхимник начал читать молитву вслух, чтобы заглушить проклятые вибрации, но его голос был едва слышен в ледяном пространстве насквозь промороженной кельи:
— Отче наш, иже еси на небеси... Да святится... Да приидет... Хлеб наш насущный... И введи нас во искушение, огавакул то сан ивабзи...
Михаил осекся, внезапно осознав, что «Отче наш» превратился в исковерканную сатанинскую молитву. Измученный непрекращающейся пыткой, теряющий связь с реальностью мозг привычно перевернул строчку — слишком часто монах когда-то читал эти слова задом наперед. Господи, да что же это!..
На жестком ложе в дальнем углу кельи беспокойно ворочался и бормотал во сне келейник Варфоломей. В миру он был невежественным агностиком и страшным грешником. Несколько лет назад брат Варфоломей, в то время еще носивший какую-то собачью кличку вместо имени, состоял в рядах одной из организованных преступных группировок на должности штатного киллера. Получив очередной заказ на одного провинциального предпринимателя, который неосторожно запутался в огромных долгах, Варфоломей начал детальную разработку операции по устранению объекта и в ее ходе Божьим промыслом выяснил, что намеченная жертва — его давно потерянный родной брат, которого он разыскивал всю жизнь. Мгновенно и безоговорочно уверовавший в силу Господа, Варфоломей тут же переписал на себя долг брата, причем для устранения разногласий с кредиторами ему пришлось бесплатно выполнить еще несколько заказов — в то время в его голове Все еще царил полнейший сумбур, так до конца и не улегшийся даже после нескольких лет строгой монашеской жизни. Выплатив долг, Варфоломей Отправился к местному архимандриту, добился у него возможности исповедаться и покаялся во всем. Сначала архимандрит настаивал, чтобы он предал себя в руки земного правосудия и до дна испил горькую чашу покаяния, бывшему киллеру удалось убедить владыку, что в этом случае ему не дожить даже до суда — слишком много людей жаждали его крови. В конце концов архимандрит смилостивился и передал дело Варфоломея по церковным инстанциям, рекомендовав назначить ему тяжелейшее покаяние в удаленном таежном скиту для самых страшных грешников. Потрясенный случившимся, чудесным образом спасенный брат бывшего киллера постригся в иноки и теперь замаливал грехи мира где-то в Новгородской области.
Келейник рассказывал соседу историю своего воцерковления довольно часто и красочно. В первый раз Михаил испытывал к нему сострадательное удивление, во второй — брезгливую жалость, в третий и все последующие разы — постепенно усиливающееся холодное раздражение, которое ему приходилось искупать потом жестокой епитимьей и самоограничениями История Михаила была гораздо занимательнее, но он никогда и никому её не рассказывал — с того самого момента, как патриарх благословил его оплакивать свои злодеяния в строгом таежном скиту...
«Гордыня», — тихо вздохнул Михаил. В его судьбе не было ничего, совершенно ничего занимательного, тем более в сравнении с судьбой соседа. Нужно принять на себя дополнительную повинность, чтобы изгнать из сознания эти крамольные мысли. Допустим, триста земных поклонов с молитвой мытаря после начала трапезы — и только после этого позволить себе вкушать пищу. Если не успеет уложиться в отведенные на трапезу четверть часа, то тем лучше для души... Разумеется, все это — помимо епитимьи, которую наложил на него за горделивые мысли духовник после завтрашней исповеди. Однако в последнее время настоятель все чаще стал назначать ему демонстративно легкие покаяния, и Михаил, который не был удовлетворен таким попустительством, старался тайком разнообразить наказания своего грешного тела, по мере возможности укрывая их от испытующего взора преподобного...
Нет. Если он опоздает на трапезу и на целый день останется без еды, разговора с настоятелем избежать не удастся. Надо придумать что-то другое.
Несмотря на преклонный возраст, а также тяжкие лишения и самоистязания, к которым приговорил себя в свое время отец настоятель, он все еще выглядел здоровяком. Когда-то преподобный служил капитаном разведки в Афганистане. Ему пришлось пережить слишком много бесчеловечного и нестерпимого. Он видел кровь, боль и смерть друзей, он видел обугленные трупы детей, которые порой оставались в кишлаках после проведения боевых операций. На его руках долго и мучительно агонизировал сержант-срочник с ожогом восьмидесяти процентов поверхности тела, а вертушка не могла забрать раненого, потому что душманы до самого вечера простреливали ущелье Окончательный надлом произошел в его душе после того, как они с командиром батальона заживо сняли кожу с троих пленных моджахедов, которые неделей раньше поступили так же с разведчиками из его роты. Вернувшись на родину, капитан сразу уволился из рядов СА и поступил в семинарию. В православной вере он сумел обрести новый внутренний стержень, он столь ревностно брался за любое порученное ему дело и за самый безнадежный приход, что вскоре начал довольно быстро карабкаться вверх по ступеням церковной иерархии. Однако такое служение Господу не могло его удовлетворить: по-прежнему ночами к нему приходили обожженные дети с недоуменными глазами, по-прежнему он вел нескончаемые воображаемые беседы на непонятном языке с тремя угрюмыми бородатыми мужчинами, истекающими кровью. Ему прочили большое будущее в церковных структурах, но несколько лет назад он внезапно и бесповоротно решил удалиться от мира, причем испросил разрешения патриарха на самый суровый скит, какой только имелся на территории страны. Единственное, на что удалось его уговорить, — принять сан настоятеля таежного монастыря вместо старенького преподобного, которому окончательно подорванное здоровье уже давно не позволяло жить в столь диком месте и в таких тяжелых условиях. Впрочем, со временем новоиспеченный настоятель перестал корить себя за проявленное малодушие, ибо назначать строгие наказания подопечным оказалось для него гораздо мучительнее, чем самому исполнять назначенную другим епитимью...
Михаил преклонялся перед мужеством и божественной любовью настоятеля. Однако бесы прошлого не оставляли его в покое. Как справедливо учило Писание, во многой мудрости много печали. Будучи в прошлом известным психологом, Михаил профессионально-бездумно подмечал в поведении преподобного косвенные признаки, выдававшие в нем латентного пассивного гомосексуалиста, боящегося признаться в этой пагубной страсти самому себе, подсознательно страдающего от невозможности реализовать свою сексуальность и вынужденного сублимировать ее в крепкую мужскую дружбу и отеческую заботу о большом мужском коллективе. Каждый раз, поймав себя на подобной дерзкой мыслишке, Михаил подвергал свою плоть истязаниям с особенным пылом...
Его самого привела в скит как раз любовь к мужчине. Вообще-то в грешной прошлой жизни он никогда не придавал особого значения тому, как именно устроены половые органы у людей, к которым он испытывал сексуальное влечение. То, что впервые по-настоящему он смог влюбиться только в представителя своего пола, просто немного его позабавило. Это веселило его до тех пор, пока страсть не захлестнула его с головой, не перевернула несколько раз в глубине потока и не потащила неудержимо за собой, по камням и затопленным корягам — к грохочущему впереди водопаду.
Измученный и обессиленный, он открылся на исповеди тому самому молодому священнику, образ которого зажег в его сердце всепожирающий огонь. Это был жест отчаяния, он просто переложил бремя решения на чужие плечи, Втайне надеясь, что священник ответит на его любовь. Однако тот был строг и, Ужаснувшись тем злодеяниям против людей и Бога, которые Михаил успел сотворить за время своей службы Черному Козлу, категорически велел ему уйти в таежный скит. Случай Михаила был совершенно экстраординарным, его статус в Темном ордене оказался слишком велик, поэтому судьбу его решали на уровне патриархии. Через некоторое время многое осознавший и отрекшийся от себя новопостриженый великосхимник, пройдя послушание и иночество в Монастырях Центральной России, оказался здесь... «Магистр», — шевельнулось в голове.
Слабый шорох ветра в прибрежных камышах. Шелест высохшей паутины. Крадущиеся шаги за спиной.
«Магистр, ку-ку!» Ку-ку, подумал Михаил.
«Ты готов побеседовать, наконец?» — нетерпеливо.
Шепот прошлогодней травы. Исчезающе тонкий запах гнили. слышное шуршание чешуи.
— Не о чем нам с тобой... — беззвучно шевельнулись сухие губы.
«Жаль. Мне уже наскучило, и тут комары. Впрочем, как тебе будет угодно. Времени у меня вполне достаточно».
В груди снова начала постепенно раскручиваться тугая спираль бешено пляшущих бритвенных лезвий, и Михаил со свистом втянул морозный воздух в пылающие легкие.
«Ты можешь остановить это в любой момент, — напомнил невидимый собеседник. — Тебе достаточно просто выйти ко мне».
— Лучше войди сам. — Михаил говорил тихо, медленно, хрипло, с трудом. — С расстояния двух шагов твоей силы хватит, чтобы вскипятить мне мозги. Ну? Не можешь?.. — Он болезненно закашлялся. — Жгутся святые лики-то, а, бесопоклонник?
«Ради всего святого, Монтрезор! Ты всерьез полагаешь, что меня смущают ваши замшелые артефакты и гнилые доски с дилетантскими изображениями давно истлевших в земле постников и столпников? Вот эти варварски обрубленные, позеленевшие медные свастики с вытянутыми нижними концами, которые вы носите на кожаных шнурках вместо оберегов? Кастрированный Священный Анх, на котором вы зачем-то рисуете фигурку распятого бородача в колючем венке? Нет, магистр. Ваша примитивная мифология меня совершенно не занимает. Но я осмелюсь напомнить, что совокупность множества собранных в одном месте великих злодеев, пусть даже и раскаявшихся, каждый из которых неосознанно или сознательно строит для себя в окружающем психологическом пространстве башню из слоновой кости — это Дом Боли. А в Дом Боли порой проникнуть тяжелее, чем в пентаграмму магуса. Безусловно, ты можешь избрать стезю мученика и мучиться до тех пор, пока не сдохнешь как собака. Это твое святое право. Но мучиться придется еще очень, очень долго. И тебе ли объяснять, посвященный, что значит сдохнуть в Доме Боли?»
Михаил это знал. Таежный скит, в котором он находился, был одним ИЗ наиболее строгих на территории страны. Сюда направляли людей, покаявшихся в самых страшных преступлениях против Господа и готовых искупить свою вину ценой невероятных физических и моральных страданий. Суровый духовный подвиг предполагал круглосуточное ношение схимы, власяницы и тяжелых вериг, постоянный строгий пост, регулярные самобичевания и многонощные бдения. Большую часть дня великосхимники проводили на ногах, непрестанно оплакивая свои грехи и умоляя Господа помиловать их грешные души. Больше десяти лет здесь не выдерживал никто. На ментальном плане атмосфера в этом месте была совершенно кошмарная. Нечто подобное Михаил ощущал лишь один раз за всю свою жизнь, когда навещал в сумасшедшем доме одного бывшего магистра. С тех пор он старался обходить сумасшедшие дома и тюрьмы десятой дорогой. Над таежным скитом многие километры ввысь и в стороны воздвигся призрачный замок отчаяния и страданий, астральный храм ужаса — Дом Боли. Церковные иерархи ничего не могли с этим поделать, а может, и не хотели; Дом Боли вполне мог быть дополнительным, психологическим средством истязания... прости, Господи, очишения!.. для насельников скита. Каждый из обитавших здесь великосхимников непрерывно, денно и нощно ощущал на себе парализующую тяжесть этой гигантской, гнетущей глыбы чувства вины, страха и истерии. Обитатели Дома Боли не знали мира и покоя, но невыносимо страдали на всех материальных и нематериальных планах бытия, и лишь Михаил, бывший маг, целиком осознавал, насколько велики на самом деле эти страдания. Может быть, еще преподобный настоятель, великий интуитив и подсознательный экстрасенс.
«Магистр!»
Аюшки, безразлично подумал Михаил.
«Дом Боли, Магистр».
Господь мой Иисус Христос, подумал Михаил.
«А после смерти — Гулкая Пустота. Врагу не пожелаешь, Магистр».
Святый Боже, Святый Крепкий...
«Выходи, трусливая тварь! Выходи и сражайся, как подобает темному воину!»
Святый Бессмертный, помилуй нас...
«Тьфу, пакость! Ну с чего ты взял, что этот набор слов поможет тебе? Он хорош в качестве самовнушения, но как боевое заклинание... Ты же сам в него не веришь! Не работает, Магистр».
Слава Отцу и Сыну и Святому Духу...
«Аминь».
Поток кипящей кислоты обрушился на великосхимника, захлестнув все тело такой чудовищной болью, что рассудок едва не сорвался в Гулкую Пустоту. Однако Зверь внимательно следил за состоянием Михаила и заботливо, почти нежно удержал его на самом краю пропасти. Бензопилой взревела бешено завертевшаяся огненная цепь, опоясав сердце страждущего монаха. Ослепленный и оглушенный великосхимник беспомощно извивался на ложе, впившись побелевшими пальцами в пылающую грудь, пытаясь разорвать ее и раздавить в кулаке свое глупое сердце, причиняющее ему столько чудовищных, нечеловеческих мук.
Келейник Варфоломей разметался во сне; ему явно снился дурной сон. Атмосфера в келье, пропитанная темными вибрациями, не располагала к хорошему отдыху. Стиснув зубы, чтобы не закричать, Михаил сквозь пелену мутных слез бросил на соседа отчаянный взгляд. Вот оно, спасение. Подползти к Варфоломею, ухватить слабеющей рукой за плечо и трясти, трясти, пока этот... этот брат во Христе... не проснется. Поднимется братия, преподобный сумеет его отмолить... преподобный сумеет, у него очень высокий магический потенциал... братия воздвигнет мощный духовный щит, и Зверь останется ни с чем. Разумеется, схватить его не удастся — слишком верток и осторожен, ускользнет, как уже бывало много раз...
А потом вернется опять. Вернется озлобленный и нетерпеливый, с новым набором пыточных инструментов, причудливее и кошмарнее прежних, Либо не вернется — и это будет еще хуже. Потому что это будет означать что Зверь решил оставить схимника в покое, перешагнуть через него и сразу выйти на следующего по силе соперника. А следующими, насколько помнил Михаил, были Всадник Ибикус из Австралии и митрополит Николай.
Михаил не мог допустить гибели владыки. Даже если бы следующим оказался Ибикус, за ним все равно рано или поздно последовал бы митрополит. На сегодняшний день Зверь был чересчур силен, и Всаднику Ибикусу не под силу было остановить эту универсальную машину смерти. Патриархия делала все возможное, чтобы максимально обезопасить иерархов от посягательств Антихриста, и каждый лишний час, выигранный у порождения тьмы мог иметь решающее значение. В конце концов Зверь непременно споткнется на сопернике, который окажется ему не по зубам. Но для этого соперник должен быть максимально подготовлен, тренирован и очищен на всех планах бытия. Для этого нужно драгоценное время. Много драгоценного времени.
Нет. Он никому ничего не скажет. Он никому ничего не сказал за истекшие сутки, ставшие самыми страшными в его жизни, и он будет терпеть столько, сколько понадобится. Он будет терпеть максимально долго, чтобы у владыки Николая было достаточно времени подготовиться к последней схватке. Главное — не выдать себя стоном или исполненным муки взглядом, не потерять сознания от боли, голода и нервного истощения, стоя перед алтарем. В конце концов, он страждет за собственные грехи. Если бы он не был когда-то темным магом Внутреннего круга, Зверь теперь не пришел бы за ним. Это его епитимья, его наказание, его духовный подвиг. Да будет так.
Свирепые судороги скрутили тело бывшего сатанинского магистра. Он бился на жестком ложе, беззвучно крича и хватая ледяной воздух широко разинутым ртом, он судорожно скреб пальцами по неструганным доскам, загоняя под ногти занозы и даже не замечая этого, он выл шепотом, он корчился и извивался, теряя человеческий облик. Его сознание затопила беспощадная, невыносимая боль. Он весь состоял из боли, он пил боль огромными глотками, обжигаясь, он осязал и обонял боль, он чувствовал жгучий и чуть пряный вкус боли. Боль пахла полынью и камфарой. На сей раз, похоже, Антихрист окончательно вышел из себя и все же решил убить его. Снова, и снова, и снова, и снова все нервы великосхимника звенели под обрушивавшимися на них аккордами боли. Боли было столько, что он уже не мог вмещать ее целиком, и она начала выплескиваться наружу. Боль разбрызгивалась по стенам, боль ртутными каплями падала на пол, мелкие брызги боли долетали до Варфоломея, неистово ворочавшегося на нарах. Михаил понял, что захлебнется болью, когда та затопит келью и захлестнет его ложе.
Ему казалось, что пытка продолжается много часов. Он не был способен рассуждать, не был способен воспринимать окружающее. Вокруг была только жгучая, ослепительная боль. Вселенная стала болью. Все, к чему он прикасался, было болью. Все вокруг было болью.
А потом он внезапно с размаху рухнул в прохладные и спокойные воды лесного озера.
Нет, это лишь показалось ему. Не было никакого озера. Он лежал на нарах, весь в холодном поту, и смотрел в потолок. Мышцы живота свела последняя рефлекторная судорога, но боли уже не было. Вообще не было, словно кто-то разом захлопнул двери ада — и состояние полного отсутствия боли внезапно повергло схимника в эйфорию. Он не мог шевельнуться, но все его тело наслаждалось неожиданно обретенной свободой.
На самом деле от начала пытки прошло не более пяти минут.
Счастье — это отсутствие боли, подумал Михаил. Я умер?
«Ага, сейчас. Не дождешься».
Понятно.
Великосхимник медленно спустил ноги на пол, сел на нарах. То, что он пережил только что, было чудовищно, и теперь его избавившееся от мучительной пытки тело ощущало невероятную легкость. Все, что терзало его целые сутки, исчезло без следа. Михаил приподнял власяницу — кожа под ней была покрасневшей, натруженной, но чистой. Тренированное сердце спортсмена, которое он еще не успел надорвать лишениями за время монашества, уверенно и ровно билось в груди без каких-либо болезненных ощущений. Михаил прикоснулся языком к нёбу — отвратительные герпесные пятна пропали. Великосхимник был совершенно здоров, если не считать легкой близорукости, которую он заработал еще будучи магистром Хромого Козла, и саднящих заноз под ногтями. Эй, подумал Михаил. Животное! Тишина на ментальном плане.
Он окинул взглядом келью. Строгое убранство, ничего лишнего: стол из неструганных кедровых досок, два жестких ложа, иконы перед зажженной лампадкой в красном углу. Стульев великосхимникам не полагалось. Груды тошнотворного мусора, которые чудились ему в бреду лихорадки, растворились в пространстве так же, как и фантомные боли.
Михаил неторопливо встал, приблизился к узкому и низкому оконцу, опершись о бревенчатую стену, выглянул наружу. В келье было тепло, никакой рычащей метели за стенами не было. Разумеется; в августе метелей не бывает даже в тайге. Лес вставал черной непроницаемой стеной в двух Десятках метров от избушки, в небе виднелось красноватое зарево от карабкающейся на небосклон луны.
«Нравится, магистр?»
Еще как, подумал Михаил. Спасибо Господу за все это. Спасибо за чудо мироздания. Спасибо за избавление от жесточайших мук, на которые ты меня обрек...
«Нет, магистр! Неверно. Спасибо мне, Зверю Евронимусу, только что Одарившему тебе целую вселенную, потому что всего полминуты назад ты ^л способен лишь ползать во прахе и не мог даже выговорить толком имя своего хозяина».
Ступай в огнь вечный, анафема, безразлично подумал Михаил.
«Иди ко мне. Я покажу тебе любовь, я научу тебя смеяться».
Великосхимник тяжело вздохнул. Антихрист тоже был прекрасным психологом. Эти мгновения без пытки, без малейшей боли, без гнойных пятен во рту без фантомных камней в почках — на самом деле они были еще тяжелее, чем сама пытка, отравленные подсознательным ожиданием того, что в любую секунду все вернется. Михаил не желал, панически боялся продолжения пытки. Он знал, чад многие христианские анахореты изнуряли себя до такой степени, что начинали воспринимать муки как удовольствие. Но он не был святым, он не был старцем. Ему хотелось только одного: покоя. Только покоя. Разве этого много?..
«Тайм-аут заканчивается, магистр. Рекомендую собрать в кулак остатки воли — дальше я приготовил тебе нечто совершенно потрясающее».
Губы великосхимника непроизвольно задрожали. Прислонившись лбом к оконному стеклу, он с отчаянием смертника смотрел на встающую над лесом луну. Неужели Господь отвернулся от него? Никто не должен так ужасно страдать, даже величайшие грешники. Никому в целом мире нет до него дела, кроме ветхозаветного змея, нетерпеливо кружащего вокруг скита.
На стекле, которого он касался лбом, осталось туманное пятно от холодной испарины. Видит Бог, он сделал все что мог. Он тянул до последнего, но больше не способен выносить этот кошмар. Слаб и малодушен человек. Только что он был готов вынести любую муку, и вдруг разом дрогнул, не в силах вновь пройти через чудовищную пытку, не в силах вновь пережить этого ужаса... |
Ступай к нему.
Это был не шепот, не голос, не огненные письмена, вспыхнувшие перед помертвевшим взором. Просто ощущение уверенности: так будет правильно. Словно легкий ангел, пролетев над головой Михаила, задел его своим светлым крылом. Ступай к нему, Воин Судьбы, ты под надежной защитой! Ты в руце моей; древний змий не властен над тобою. Ничего не бойся.
Последний болевой шок, который был гораздо сильнее предыдущих, словно сместил что-то в сознании Михаила. Внезапно он остро ощутил, что всё это — и любовь к молодому священнику, и скит, и долгое мучительное покаяние, и последняя страшная ночь — были лишь очищением и укреплением для его грешной души, что все это было лишь прелюдией к этому мгновению, что истинным его жизненным предназначением как раз и было выйти сейчас; к Антихристу и попытаться прервать его кровавый путь. Михаил не знал, как это будет, но не сомневался, что Господь не оставит его: Он был рядом, Он ни на миг не забывал про своего смиренного раба. Едва ли Михаил мог сказать откуда у него такая уверенность, но это определенно не было внушением Зверя — на таком расстоянии тот был способен лишь наводить фантомные боли, и сейчас великосхимник прекрасно ощущал его ярость и досаду оттого, что объект внушения по-прежнему отчаянно сопротивляется.
Ступай к нему. Сим победиши.
В его сознании рождалось что-то огромное и мощное. Словно ворочался в тесном яйце готовый проклюнуться и расправить крылья могучий орел. От уныния не осталось и следа.
— Подожди, бес. Я выхожу.
«Поздравляю, магистр! Кажется, ты начинаешь приходить в себя. Вот тебе азимут...»
В темя вонзилась ледяная игла, но теперь это была не пытка — боль должна была ослабевать по мере приближения к Зверю, сигнализируя, что Михаил на верном пути. Впрочем, этот маркер был уже излишним — внутренним зрением инок и так уже зафиксировал, где находится его нетерпеливый визави.
Михаил брел в кромешной тьме через старые высохшие буреломы, ямы со скользкими осыпающимися склонами и непроходимые еловые заросли. Было полнолуние, но ни один фотон света не проникал через сплошной массив сомкнутых древесных крон, раскинувшийся на много километров вокруг. С каждым шагом ледяная игла понемногу таяла в голове схимника. Он в кровь обдирал руки о колючие сучья, крепостью соперничающие с металлическими прутьями, дважды ему едва не выбило глаз внезапно выхлестнувшейся веткой, несколько раз он больно падал и после одного особенно неудачного падения едва не сломал ногу. Однако все эти напасти казались пустяками по сравнению с тем, что ему пришлось пережить за последние сутки; ощущение невероятной легкости и свободы переполняло Михаила, словно он только что покинул тюремную камеру-одиночку, в которой провел половину жизни. Кроме того, он сейчас шел на верную смерть, и мелкие неудобства уже не могли всерьез расстроить его.
С неба внезапным потоком пролился мутный лунный свет. Все эти полтора километра он прятался высоко в глухих кронах деревьев и дремучих еловых лапах, и вдруг низвергся сверху искрящимся серебристо-багряным водопадом. Великосхимник выбрался на обширную поляну посреди леса.
Не только лунный свет раздражал приспособившееся к темноте зрение на этом островке свободного пространства посреди безбрежного древесного моря. Оранжевое пятнышко мерцало на границе тьмы и мутного сереристого марева, и Михаил уверенно устремился к нему.
Зверь Евронимус, низко свесив голову, сидел перед небольшим костром. Он был одет в стильный плащ и дорогие брюки; в любое другое время Михаил оторопел бы, встретив в сердце тайги человека, экипированного столь неподходящим для этих суровых и диких мест образом, однако Зверь находился за пределами обычных человеческих представлений, поэтому монах совершенно не удивился. На ногах у Антихриста, впрочем, были крепкие армейские ботинки — едва ли он сумел бы добраться сюда в модельных туфлях. В руках Евронимус держал над костром два прутика с нанизанными на них крупными грибными шляпками.
— А, доброй ночи, Виктор Сергеевич! — вскинув голову, Антихрист радушно улыбнулся. — Как самочувствие? Ничего не беспокоит?
— Ничего, все в порядке, — сдержанно проговорил Михаил. — А ты леко одет для этого климатического пояса, бес.
— Аскеза, — приподнял уголки губ Зверь. — Христос, осмелюсь напомнить, сорок дней постился в пустыне, в результате чего многое понял. Хотя тайга, конечно, не совсем пустыня, но тоже территория, вполне подходящая для воспитания стоицизма. — Повертев один из прутиков над огнем, он протянул его великосхимнику: — Хотите грибка, отче?
— Нет, не хочу, — покачал головой Миахил.
— Ну, ладно вам — «не хочу»! — Антихрист фыркнул. — Сколько вы съели за последние три дня? Дюжину ложек капустной похлебки? Съешьте грибка, Магистр.
— Христос постился сорок дней, — хмуро повторил его слова великосхимник.
Жареные грибы пахли совершенно одуряющее, но монашествующий не мог позволить себе взять что-либо из рук адского создания. Это было новое искушение, которое следовало преодолеть, дабы не погубить свою душу на веки веков.
— Славные грибки! — Зверь широко и дружелюбно улыбнулся, словно снимался в рекламном ролике. Он снял с импровизированного вертела одну шляпку и катал ее по ладони: гриб был горячий. — Жаль, что псилоцибиновые тут не растут. Климат не тот, холодно. Зато есть чага... — Он перехватил взгляд Михаила и снова усмехнулся: — Да расслабьтесь вы, Магистр! Вам не предлагаю. Это обыкновенные подберезовики. Попробуйте, очень аппетитные! Нет? — Пожав плечами, он бросил подкопченную шляпку в рот и стал тщательно, с удовольствием ее пережевывать. — Восхитительно! Горячие. Сок так и брызжет. Дары природы. Мы стремимся попробовать наиболее редкие и изысканные деликатесы, мы тратим на это уйму времени, денег и здоровья, Но самым восхитительным блюдом оказывается грязная шляпка подберезовика, которую ты своими руками сорвал и поджарил на костре после длительного перехода по тайге! Это ли не величайшая ирония мироздания?
Михаил молчал, задумчиво глядя в огонь.
— Так же и в жизни, — продолжал разглагольствовать Евронимус с набитым ртом. — Пресытившись чудесами Благого Божества, мятущийся темный адепт вдруг слышит вдали чистый колокольный звон. Словно под гипнозом, он идет в храм Врага — и вдруг ощущает сатори, пронзающее его насквозь, как член любовника! А?
Михаил молча смотрел в огонь.
— Вот только грязные грибные шляпки, запеченные на костре, равно как и колокольный звон, довольно быстро приедаются. Начинаешь тосковать о тишине, тонких деликатесах, ноже и вилке. А еще лучше — о симфонической музыке и палочках для еды. — Зверь ласково усмехнулся. — Не правда ли, коллега?
— Я тебе не коллега, рогатый, — грубо произнес наконец Михаил, не отрываясь от созерцания огня. Казалось, вид противника ему неприятен, поэтому он старался не смотреть на него. — Давай поскорее покончим с этим, ибо тошнотворно мне сидеть тут и слушать твои жалкие умствования.
— Все мы регулярно умствуем, — пожал плечами Антихрист. — Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Вы, Виктор Сергеевич, умствуете теологически, наивно полагая, что ухватили за хвост Истину в форме божественного откровения. Я умствую на гастрономическую тему. Все мы в конечном итоге уподобляемся тем комическим слепцам из древней басни, которые, пощупав слона с разных сторон, сделали ряд авторитетных экспертных заключений о том, что слон похож на змею, лист пергамента, колонну, стену, веревку и так далее. Давайте-ка действительно ближе к делу. Итак, насколько я понимаю, теперь вы готовы сразиться?
— Нет, — покачал головой Михаил. — Я не стану с тобой сражаться.
— Пустое, — отмахнулся Антихрист. — Я хочу этого, а значит, так будет. Раньше или позже — какая разница? У меня впереди вечность. — Он снова вперил острый взгляд в переносицу Михаилу. — Но зачем же вы тогда вышли из скита, любезный Виктор Сергеевич, если так-таки и не собираетесь драться?
— Чтобы сказать тебе это в лицо, — серьезно ответил великосхимник, глядя поверх головы собеседника на поднимающуюся над лесом луну. — Нарасстоянии, похоже, ты не способен понять столь простую мысль.
Лицо Антихриста стало бесстрастным. Он снял с прутика еще один гриб и принялся задумчиво его жевать.
— Боюсь, ты издеваешься надо мною, — наконец нехотя проронил он. — Ты не можешь не понимать, что на расстоянии двух шагов и вне Дома Боли я уничтожу тебя в течение четырех секунд, если ты не станешь сопротивляться. Ты не боишься смерти, Магистр?
Михаил неопределенно пожал плечами.
— Думаю, что нет, — безразлично произнес он. — Все в руках Господа.
Делай, что задумал, бес.
— Да не бес я! Видишь ли, в этом коренное отличие наших учений. В твоем бог снисходительно спускается с небес, чтобы на некоторое время стать человеком. В моем все наоборот — достойный человек, впитывая Силу и приобретая бесценный опыт, постепенно становится богом. Ты и сам мог стать таким человекобогом. Почувствуй разницу. — Антихрист помолчал, неторопливо двигая челюстями. — Значит, смерти не боишься. Весьма достойно. Небось, и пыток не боишься, стоик?
— Пыток боюсь, — снова пожал плечами великосхимник. — Но пытками тебе все равно ничего не добиться.
— Будто уж, — хмыкнул Зверь. — Смотри: двадцать часов непрерывных пыток — и ты сам приполз на пузе. Может быть, имеет смысл надавить еще немножко?..
— Я просто пришел на тебя взглянуть, — сказал Михаил. — На букашку, которая наделала столько шуму. Обыкновенное человеческое любопытство. А теперь отправляйся в преисподнюю, которая тебя породила. Я не собираюсь с тобой сражаться. Силой Господа нашего Иисуса Христа заклинаю тебя: поди прочь!..
— Да погоди ты со своим Христом, — нахмурился Зверь, пристально глядя на собеседника. — Ты знаешь, я вообще-то неприятно удивлен тем, как крестовики сумели за такой короткий срок настолько промыть тебе мозги. Ты же разговариваешь и мыслишь каноническими штампами! Впрочем... — Он внезапно протянул растопыренную ладонь и положил ее на темя Михаилу, так что тот даже не успел отстраниться. Замер на долю секунды, словно замеряя пульс. — Э, брат! Да тебе же сделали полную фронтальную лоботомию!..
Антихрист выглядел ошарашенным. На его лице возникло выражение такой детской обиды, что Михаил едва не расхохотался в голос — настоль ко нелепо и неуместно это сейчас выглядело.
— Сколько наглухо закрытых участков мозга! Никогда еще такого не видел, Дурачок, они же заблокировали все твои центры агрессии, а вместе с ними — талант, пассионарность и магические способности! А я-то думаю, с какой стати великий магистр внезапно превратился в воцерковленный овощ!.. — Евронимус сокрушенно покачал головой. — Вот беда-то... — Зверь глубоко задумался; его челюсти машинально двигались из стороны в сторону, перетирая очередной гриб. — Что ж, — снова очаровательно улыбнулся он, — ничего не поделаешь. Значит, такова судьба. Придется мне просто раздавить тебя — безо всякого удовольствия, как таракана. Вот только безумно жаль потраченного на тебя времени... Впрочем, всякий опыт бесценен, даже столь мизерный и нелепый.
— Это мы еще поглядим, — негромко произнес Михаил, глядя в подпрыгивающее пламя костра. — Насчет раздавить.
— Битва? — с радостным недоверием вскинулся Антихрист.
— Нет, — покачал головой Михаил. — Сила Христа.
— О, — вновь опечаленно сник Зверь.
Некоторое время они молча сидели, завороженно наблюдая, как огонь с треском пожирает сложенные шалашиком сучья. Они думали каждый о своем — и оба об одном и том же.
— А ведь я знаю, почему ты подался к иисусопоклонникам, — задумчиво проговорил Зверь. — Ты просто испугался. Ты трус. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что я иду по иерархии строго снизу вверх. Так что однажды должен был наступить твой черед, Магистр, и ты смертельно испугался, видя, как широко шагаю я по трупам твоих предшественников, попирая их раздвоенными копытами. Ты предпочел жалкое, никчемное прозябание в этом таежном скиту доблестной битве и благородному поражению. Ты предпочел отдать крестопоклонникам в качестве позорной дани все свои способности, весь свой талант, всю потенцию за лишние десять — двенадцать лет жалкой жизни, которые ты будешь влачить в голоде, холоде и непрерывном страдании в стенах Дома Боли.
— Ты все меряешь по себе, пес, — устало проговорил Михаил. Длительная пытка здорово вымотала его, и сейчас он чувствовал себя утомленным. Впрочем, трескучие речи собеседника утомляли его еще больше. — Боюсь — тебя, нелепое создание, возомнившее себя богом? Я уже устал от твоей болтовни, ничтожество. Когда ты начнешь меня убивать? Может быть, это ты боишься меня — жалкого, никчемного, слабого монаха?
— Увы, — пожал плечами Зверь. — Я уже давно ничего и никого не боюсь. А иногда хочется. Мне просто больно и горько, что я сейчас сижу напротив пустой выжженной оболочки, оставшейся от человека, который мог бы стать богом. Которого я вполне мог бы назвать учителем, если бы хоть один человек на свете мог претендовать на это звание. И у меня рука не поднимается просто уничтожить эту оболочку, поскольку в ее голове еще блуждают оттенки мыслей и чувств некогда великого иерофанта. Поэтому я сижу здесь и беседую сам с собой, — ибо едва ли имеет смысл беседовать с этой ничтожной оболочкой, — вместо того чтобы немедленно встать, развернуться и молча уйти, оставив за спиной дымящийся труп. Это смешно, но я, по-видимому, до крайности сентиментален.
— Ты работаешь языком как помелом, бес.
— Стараюсь, отче. — Зверь шутовски поклонился.
Два движения, подумал Михаил, кончиками пальцев поглаживая высовывавшиеся из-под власяницы звенья вериги. Чуть податься вперед и молниеносно накинуть выдернутую из рукава цепь на горло сидящего напротив Антихриста. А потом из последних сил потянуть ее концы в противоположные стороны. Когда-то, в прошлой жизни, один магистр мастерски обращался с нунчаками...
Михаил поднял взгляд и посмотрел на Зверя. Тот сидел, лукаво улыбаясь, в расслабленной позе, словно приглашая: ну, давай, Магистр. Попробуй.
Великосхимник молча опустил глаза. Лорд Евронимус был невероятно коварен и опытен. Разумеется, он только и ждет атаки. Магическая битва — это его стихия, его величайший талант. Зверь слишком далеко ушел по Пути Воина еще когда был темным неофитом, а сейчас, когда он стал ночным кошмаром для всех людей Силы, его мастерство и мощь увеличились во много раз. Не сразу Архонты догадались связать серию загадочных смертей низших иерархов Темного ордена, начавшуюся пять лет назад, с его фигурой. Поначалу грешили на конкурентов из церкви Врага, на разборки внутри самого ордена, на Псов Христовых, на международный эскадрон смерти, уже не первый год под негласной опекой Интерпола тайно уничтожавший крупных наркоторговцев, террористов и производителей детской порнографии. Однако сканирование коры головного мозга нескольких оставшихся в живых, но лишившихся рассудка жертв принесло неожиданные результаты: выяснилось, что все это — результаты жестоких магических поединков. Молодой посвященный из низших иерархов, собственным произволом присвоив себе орденское имя Лорд Евронимус и библейскую кличку Зверь, появлялся то в одном, то в другом месте земного шара, вынуждая людей Силы к поединкам. При этом он не делал различия между темными адептами, слугами Врага, хасидскими цадиками или буддийскими ламами — всякий посвященный мог стать объектом нападения.
С каждым разом Зверь выбирал себе все более мощного и серьезного противника. Для посвященных всех ступеней не было секретом, что всякий выигранный поединок с мощным соперником духовно обогащает адепта и Делает его сильнее на всех планах бытия, в первую очередь из-за оттачивания в смертельной схватке навыков боевой магии и магической защиты. Однако выигрышная серия Лорда Евронимуса чересчур затянулась. Он Шел по списку великих духовных воинов снизу вверх, не пропуская ни одной сколько-нибудь заметной фигуры, обладающей Силой. Уничтожая соперника, стоящего на менее высокой ступени Посвящения, он получал бесценный опыт для борьбы с более сильным противником.
Иерархов различных магических учений начали прятать и охранять, словно первых лиц государств, однако для Лорда Евронимуса словно не существовало преград. Он по-прежнему равномерно и неумолимо наносил смертельные удары, неторопливо поднимаясь по неофициальной табели о рангах и вычеркивая из нее все новых и новых магусов. Узнав, что его анонимность раскрыта, Зверь прислал Архонтам письмо, в котором заявлял, что он — пробужденный для последней битвы Антихрист, и благодарил высших иерархов Темного ордена за множество прекрасно подготовленных магических бойцов, которых он с несказанным наслаждением употребил в пищу. Евронимуса пытались обнаружить и уничтожить элитные спецслужбы Ватикана — «Священный Альянс» и «Опус Деи», его выслеживали лучшие экзекуторы Рогатого, на его поиски были брошены значительные силы самых мощных государств Креста, Полумесяца и Могендовида, но все напрасно: безумный магистр ускользал из самых хитроумных ловушек. Он менял лица, имена и паспорта как перчатки — казалось, он с легкостью меняет даже собственные биометрические данные. Тогда Михаилу уже приходило в голову, что таинственный противник слишком могуч для обычного посвященного. Возможно, впитывая опыт и Силу огромного числа поверженных иерархов, он действительно понемногу становился божеством, все более уверенно карабкающимся к вершине горы трупов.
Было ли это реальной причиной того, что Михаил в конце концов оказался в таежном скиту? Он запрещал себе думать об этом, но червь сомнения подтачивал его веру. Спрятаться за чужие спины, трусливо бежать, чтобы спасти свою жалкую жизнь и душонку — это было вполне в стиле того многогрешного человека, каким он был в то время. В отчаянии продать себя со всеми потрохами самой могущественной сущности из тех, о существовании которых он когда-либо знал или догадывался, в надежде на астральную защиту...
Самозваный Антихрист снова разглагольствовал о чем-то. Михаил не чувствовал ни гнева, ни раздражения от его ядовитых слов — только сумрачную, глухую тоску. Он пришел сюда, твердо зная, что не станет сражаться со Зверем. Он пришел, чтобы Зверь убил его. У него больше не было уверенности в том, что он поступил правильно. Господь наверняка поймет его и простит. Господь всемилостив... Однако он больше не чувствовал себя в длани всемогущего и всепонимающего божества. Эйфория понемногу куда-то ушла, и теперь великосхимник просто с тоской коротал время, ожидая, пока адское создание наконец наиграется и прикончит его.
— В учении Христа изначально заложена системная ошибка. Оно направлено на подготовку человечества к битве могущественных эфирных сущностей. А ведь бог и дьявол — это лишь то, что мы из них делаем. Сатанисты интуитивно уловили, что во всякой религиозной системе первичен человек, а боги и демоны суть плоды его собственного сознания и подсознания. Да, христиане добились определенных исторических и политических успехов. Да, магические способности ваших высших иерархов весьма значительны и заслуживают всяческого уважения. Да, вы умеете строить Астральный Храм и эффективно использовать свойства Дома Боли. Но вы неизбежно проиграете, поскольку ваше громоздкое вооружение, оттачивавшееся веками, направлено на битву с глобальным противником. Вы бессильны против диверсанта-одиночки со штык-ножом, который без особых усилий вскроет вашу оборону как консервную банку, а потом перережет вас, беспомощных, словно баранов, пока вы в панике осуществляете артиллерийские залпы по площадям в ста километрах от него и пытаетесь выкатить из ангара неуклюжие стратегические бомбардировщики. Сатанисты, впрочем, проиграют тоже, потому что хоть они и избрали правильную стратегию, их тактика не выдерживает никакой критики. Несчастные идиоты, — весело проговорил Зверь. — Дети, истинно что дети; взрослые дети. Они ведь прекрасно понимают, что сатанизм — религия предельного, возведенного в абсолют прагматизма, апология клинического индивидуализма. С чего же они решили, что их Темный Господь вдруг нарушит постулаты собственного учения и возьмет их в свое Царствие, хотя не получит от этого ровно никакой выгоды? Они считают себя столь интересными собеседниками, без которых Люциферу будет скучно на этой земле, или наивно полагают, что Князь окажется обременен нелепым чувством благодарности, если они помогут его возвышению? Высшие иерархи Темного ордена, похоже, так до конца и не сумели осознать, что они — вовсе не добрые няньки и не пастыри Антихриста, не черное воинство, не возлюбленные верные слуги у подножия трона и даже не презренные черви в грязи у моих ног. Что они просто мясо для Зверя, которое необходимо мне, чтобы набраться сил перед Последней Битвой...
— Ты безумец, — сказал Михаил, прикрывая слезящиеся от дыма глаза. — Ты сумасшедший, возомнивший себя богом. Рано или поздно темные прикончат тебя и будут совершенно правы. И я стану тихонько скорбеть в скиту о твоей навеки загубленной душе.
Зверь тепло улыбнулся ему, словно услышал изысканный комплимент.
— Нам нужно было встретиться лет пятьсот назад, Магистр, — проговорил он. — Возможно, тогда мой путь наверх был бы гораздо короче. За меня было бы кому молиться.
— Пятьсот лет назад меня без разговоров сожгли бы на костре, — пожал плечами Михаил. — Список моих злодеяний огромен. Но бесконечно милосердие Божье.
— Милосердие Божье?! — саркастически переспросил Иальдабаоф. — Теперь я — Бог! Сейчас ты можешь рассчитывать только на мое милосердие, червь, жалкая оболочка, потому что сейчас я — божество, и лишь я держу в своих руках тончайшую нить твоей...
Он произносил еще какие-то слова, непонятные и уже ненужные, потому что реальность вокруг застывшего в глубочайшем изумлении Михаила вдруг начала оплывать, словно церковная свеча, истаивать подобно куску сухого льда, стремительно менять очертания, приобретая вместо расплывчато-иллюзорных строгие, законченные и очень знакомые формы. Великосхимник с удивлением окинул взглядом поляну. Он оценивающе посмотрел на странного незнакомого человека в испачканном глиной осеннем плаще, сидевшего на пеньке, закинув ногу на ногу, и вдохновенно разглагольствовавшего о какой-то ерунде, — и машинально отметил чрезвычайно высокий магический потенциал оратора. Он потер кончиками пальцев друг о друга, с наслаждением ощутив знакомое чувство маленькой колючей искры, проскочившей между пальцами.
Евронимус обожал благодарных собеседников, которые умеют слушать, не прерывая плавное течение его мыслей, поэтому еще около минуты он продолжал страстный монолог, не обращая внимания на странную неподвижность великосхимника.
Память возвращалась к Михаилу рывками, но быстро и четко. Один из эпизодов прошлого он надолю секунды задержал в сознании, прежде чем опустить в предназначенный ему кластер воспоминаний.
— Клянусь выменем Черной Свиньи, все это по-прежнему выглядит безумной авантюрой, — задумчиво проговорил он, покатав на языке глоток драгоценного вина многолетней выдержки. — Сразу, с первого же хода. К примеру, сможем ли мы сохранить достаточную секретность в стане Врага?
— Чепуха, Магистр! — с жаром возразил Епископ Галеатус. Он был возбужден, в его глазах плясали красные точки. — С херстианской верхушкой мы договоримся без труда. Пока на низшем уровне Армия Сатаны и Псы Христовы режут друг друга в капусту, мы с Конклавом вершим настоящие дела. — Он качнул бокалом. — Кто знает, куда бы рухнул мир, если бы мы с крестовиками не нашли общего языка еще в средние века? Давно известно: худой мир лучше доброй ссоры...
— Кроме того, не забывайте, брат, что у них тоже серьезные потери в руководстве, — проговорил Всадник Ибикус. — Лорд Магус лично встречался с Папой и беседовал с ним на эту тему. Крестопоклонники не меньше нас заинтересованы в ликвидации Звереныша. И честно говоря, идея этой операции принадлежала им.
Девять иерархов Внутреннего круга, съехавшиеся в Рим для срочной выработки стратегических решений по проблеме самозваного Антихриста, сидели за круглым столом в Красном зале дворца, принадлежавшего одной из влиятельных масонских лож. На пустом мозаичном столе стояла початая бутылка вина, из которой Епископ Галеатус время от времени деликатно подливал в бокалы присутствующих: совещание было секретным, и обслугу было решено на него не допускать.
— Где гарантии, что ловушка захлопнется? — напрямик поинтересовался Михаил, которого в то время еще звали Магистром Нергалом.
— Гарантий нет, — покачал головой Галеатус. — Но шансы весьма высоки.
— Риск слишком велик, — произнес Магистр.
— Альтернативы тоже нет, — отрезал Епископ. — Или он уничтожит нас поодиночке.
— Послушайте, брат, — мягко проговорил Всадник Ибикус. — Мы ведь тоже рискуем, и рискуем ничуть не меньше вас.
Нергал задумчиво посмотрел на него. Да, четыре боевых мага, стоявшие выше него в иерархии, действительно согласились временно передать всю свою Силу единственному бойцу, которого Архонты планировали выставить против хитрого и осторожного Зверя. Технология добровольной передачи Силы от мага к магу была новой и не то что не отлаженной, но даже еще не апробированной. В древних манускриптах имелись указания на подобную практику, но уже в то время они расценивались как замшелые легенды. И тем не менее ученым и магам Рогатого удалось практически невозможное. Технология создания идеального воина, обладающего мощью нескольких опытных астральных бойцов, была разработана и теперь ждала только безумца, который согласится выступить добровольцем-испытателем. Добровольцем предлагалось выступить ему, Магистру Нергалу.
— Поймите нас правильно, брат, — вкрадчиво проговорил Приор Мидянин. — Мы не собираемся вас насиловать. Вы вправе отказаться, ибо Сатан никогда ни к чему не принуждает своих возлюбленных детей. Вы свободны в любых своих действиях и стремлениях. — Он помолчал, монотонно перебирая кипарисовые четки с деревянным крестом Нерона. — Но тогда нам придется предложить высокую честь стать Воином Судьбы следующему помощи магусу, брату Ибикусу.*Эрго*, к тому времени, как Звереныш столкнется с ним и будет повержен, вы уже останетесь за спиной самозваного Антихриста. Как ни печально, вы станете последней жертвой безумца, прежде чем будет положен конец его преступниям.
Всадник Ибикус хранил бесстрастное выражение лица. Нергал готов был поклясться, что его до печеночных коликов страшит возможность стать Воином Судьбы.
Предприятие и в самом деле было предельно рискованным. Разумеется, чуткий Евронимус едва ли добровольно вышел бы против столь мощного соперника. На бой его еще нужно было выманить. Для пущего правдоподобия Архонты планировали поместить Воина в строгий монаший скит — якобы он малодушно испугался неминуемого поражения от руки Антихриста и решил укрыться от схватки. Зверь должен был сам отыскать его и прийти за своей смертью.
Обмакнув губы в драгоценное вино, Магистр произнес:
— Насколько я понимаю, в Темном Ордене есть еще несколько иерофантов, которые стоят сейчас ступенью или двумя ниже меня.
Галеатус озадаченно поскреб кончик носа.
— Видишь ли, Магистр, — осторожно произнес он, — для твоего внедрения в монастырь необходимо определенное время. Довольно много времени. Мы же не хотим, чтобы такая ответственная операция провалилась из-за пары тупых рыцарей-приоров, которые умеют только набивать брюхо и изредка ассистировать Лорду Магусу в ритуальных церемониалах?..
— Понятно, — кивнул Магистр. — Мы ими жертвуем, чтобы не спугнуть Евронимуса.
— Именно! — Епископ воздел палец к потолку. — Твое внедрение в скит требует времени, за которое Зверь успеет убить рыцарей. В великих шахматах мироздания все время приходится идти на жертвы.
— Рыцари-приоры — это не пешки.
— Порой для того, чтобы выиграть партию, необходимо пожертвоватьнесколько крупных фигур.
Вновь воцарилась тишина.
Магистр Нергал опустил взгляд. По крайней мере, Галеатус честен и не пытается юлить. С той же легкостью Архонты пожертвуют и самим Нергалом. На кону стоит слишком много.
Смертельная схватка с Антихристом была лишь частью риска этого безумного предприятия. Гораздо рискованнее было другое. Воин Судьбы временно терял часть личности. Для того, чтобы Зверь не смог дистанционно считать информацию прямо у него из головы и раскрыть обман, предполагалось искусственно заблокировать часть отделов головного мозга Воина Судьбы, отвечающих за память и течение Силы. Добровольцу, согласившемуся сразиться с Евронимусом, пришлось бы пройти процедуру установки множества психологических блоков, делающих его нерассуждающим рабом Врага. Ключом, активирующим прежнюю личность и новообретенные учетверенные магические способности, должна была стать одна из фраз, произнесенных горделивым самозваным Антихристом. Таких фраз было около трех сотен, все они были произнесены им перед другими магическими поединками, и ни одна из них не могла прозвучать в стенах монастыря, поскольку все они были страшными кощунствами, и «Теперь я — Бог!» представлялась одной из самых невинных.
Никто не мог дать гарантии, что после активизации ключа прежняя личность Воина восстановится в полном объеме. Никто не мог дать гарантии, что Зверь непременно скажет одну из трехсот ключевых фраз. Наконец, никто не мог дать гарантии, что объединенной магической мощи пяти магистров хватит, чтобы победить Зверя. Одним словом, Магистру Нергалу предлагалось сыграть в русскую рулетку при помощи револьвера, в барабан которого заряжены все патроны. Но он — согласился.
— ...лишь смерть и безумие, — как сквозь вату доносилось до него с противоположной стороны костра. — И самое смешное, что вы сами уверены, будто...
Михаил окинул пытливым взором странного человека, который сидел напротив него на лесной поляне. Орел Силы уже окончательно вылупился из яйца, и теперь бывший великосхимник не испытывал ничего, кроме величайшего облегчения и глубокой уверенности в своих возможностях. Зверю конец.
Евронимус, похоже, что-то почувствовал, потому что осекся на полуслове. Вскинув глаза, он наткнулся на холодный, надменный и жесткий взгляд Михаила, совершенно непохожий на пылающий взгляд страждущего монаха. Мгновенно вскочил на ноги, поспешно сунув руку в карман плаща.
— Магистр?.. — тихо спросил Зверь.
— Магистр, — безразлично кивнул Михаил Нергал, поднимаясь вслед за ним. — Сразимся?
— Антихрист мгновенно почуял опасность, но никак не мог определить, откуда она исходит, и это его страшно обеспокоило. В пространстве повис почти осязаемый запах Силы. Больше суток он добивался от Магистра битвы, но теперь, когда тот принял вызов, Зверю стало весьма не по себе.
— Сразимся, — глухо сказал Зверь.
Они замолчали, глядя, как стремительно ползет по темному небу гигантская кроваво-красная, косо срезанная сверху луна. Евронимус наклонил голову и снова замер. Наступила тишина, только в кустах осторожно пробовало смычком лапки струну крылышка какое-то голосистое насекомое. Зверь со свистом втянул в себя воздух и шевельнул рукой в кармане плаща — в пространстве повис тонкий звон сталкивающихся ключей или каких-то других мелких металлических предметов. Над головами людей Силы с тревожным шелестом волновались сомкнутые кроны деревьев. По левому виску Евронимуса медленно скатилась крупная капля пота. Насекомое в кустах внезапно умолкло, и Антихрист с изумлением заглянул в глаза Магистру: почему оно это сделало? Из его ноздрей побежал стремительный ручеек черной, маслянисто отблескивающей в лунном свете жидкости. Зверь сделал неуверенный шаг в сторону, пытаясь сложить из пальцев левой руки какую-то фигуру, но пальцы отказывались ему повиноваться. Михаил стоял неподвижно, безучастно глядя себе под ноги. Еще одна капля пота стекла ему на переносицу, и в тишине отчетливо раздался леденящий душу звук — зубы Магистра Нергала, вопреки его воле, громко скрежетали друг о друга. Резкий порыв ветра ударил в спину Зверю, и глубочайшее изумление на его лице сменилось выражением запоздалого понимания. Сделав еще один шаг назад, Евронимус пошатнулся, медленно, словно нехотя, опустился на колени и повалился в высокую траву, придавив локтем муравейник.
Магистр сразу же, словно у него подломились ноги, опустился на четвереньки. Некоторое время он стоял так, уткнувшись лицом в правое предплечье. Наконец ему с трудом удалось снова встать на ноги и сбросить с головы*куколь схимы*. Перешагнув через труп Зверя, он, пошатываясь, пересек поляну и добрался до лужицы с мутной зеленой водой, которую приметил у вывороченных корней древней, покрытой пятнами лишайника ели. Раздвинув руками ряску, Михаил набрал в ладонь мерзко пахнущей воды и остудил пылающее лицо. Больше всего на свете ему хотелось упасть на бок и провалиться в беспамятство, но делать этого сейчас не следовало ни в коем случае — вскоре ему предстояла схватка с экзекуторами. Впрочем, экзекуторы не могли находиться слишком близко, иначе чуткий и подозрительный Зверь засек бы их еще на подступах и не пошел на контакт с Михаилом, поэтому у магистра еще было время, чтобы достойно подготовиться к встрече.
С самого начала он понимал, что самоотверженного глупца, решившегося на психологическую блокаду и постороннее вторжение в свой мозг, чтобы сразиться с Лордом Евронимусом, темные в живых не оставят. Он прекрасно понимал, что увеличенная в несколько раз магическая мощь, заключенная в его сознании и позволившая ему уничтожить Антихриста — слишком опасный соблазн для всякого посвященного и что Архонты наверняка отдали приказ о физическом устранении Магистра Нергала после того, как он сломает Зверя. Однако Михаил сознательно пошел на огромный риск, ибо в случае успеха выигрыш мог быть фантастическим. И он выиграл — использовав в битве со Зверем лишь часть своих новых, поистине безграничных возможностей, что уже само по себе было чрезвычайно рискованно, Магистр сохранил после схватки достаточно энергии, чтобы сразиться с экзекуторами, виртуозными убийцами, но слабыми магами, и отправить их в Гулкую Пустоту вслед за Антихристом. Ну, а потом... Михаил обессилено зажмурился от сладостных перспектив, которые открывало ему новообретенное могущество. Возможность уничтожить и темную, и светлую верхушку посвященных. Возможность стать единственным человеком Силы на планете. Возможность самому стать демиургом, играющим судьбами этого мира.
С противоположного конца поляны донесся тихий завывающий вздох. Тяжело дыша и с трудом передвигая ноги, Михаил вернулся к поверженному противнику и присел рядом с ним на корточки. Зверь уже снова был в сознании, однако в его лице не осталось ничего осмысленного. Он лежал на спине и широко раскрытыми глазами смотрел на луну, ползущую среди туч, словно чудовищный жук. В его голове больше не было маниакальных идей и запретных знаний — там оставались лишь простейшие рефлексы и желания. Разум Зверя сейчас блуждал в Гулкой Пустоте, и выбраться оттуда у него не было никаких шансов. Магистр тщательно обшарил карманы плаща противника: зажигалка, складной нож, темные пентакли, несколько пакетиков пресервов — все это пригодится, когда ему придется выбираться из тайги. Он потерял слишком много сил в схватке и потеряет ещё какое-то количество энергии, уничтожая экзекуторов, поэтому проделать многодневный путь до человеческих поселений тем же способом, каким пришел сюда Зверь, на чистом энтузиазме и силе воли, во имя аскезы, ему было не под силу. Ему придется не пересекать тайгу прогулочным шагом — ему придется выживать в тайге, поэтому любой подобный предмет был сейчас для Михаила на вес золота.
Очистив карманы Евронимуса, магистр не отказал себе в удовольствии еще раз перешагнуть через его безвольное тело и, двинувшись в чащу леса, с наигранным пафосом громко произнес:
— Теперь я — Бог!
Это прозвучало лаконично, солидно и убедительно. И да не будет у тебя больше других богов, кроме меня, человече. Прекрасный слоган для агитационной листовки на очередных выборах верховного аркана Таро.
Остановившись на границе лунного света и тени, магистр оглянулся и бросил последний печальный взгляд на распростертое тело бывшего претендента на мировой престол. Как ни странно, он тоже ощущал странную грусть и смятение, глядя на оболочку человека, которому не хватило совсем чуть-чуть, чтобы стать божеством. Видимо, он тоже был не лишен определенной сентиментальности.
Впрочем, какие пустяки. Зверь стал мясом для Бога. Звери испокон веков даны нам в пищу.
Евронимус бездумно коснулся рукой своего лица и неловко размазал по нему струящуюся из носа кровь.
Запиликавшее было голосистое насекомое вновь испуганно умолкло. Михаил сделал шаг вперед, но ноги почему-то отказывались его держать. Тяжело обняв ствол старой сосны, обдирая ладони о ее чешуйчатую шкуру, пачкая руки густой янтарной смолой, магистр начал медленно сползать на усеянную пожелтевшей хвоей землю. Что-то было не так. Реальность расползалась под его пальцами, словно нагретая резина. Небо опустилось совсем низко, пространство начало все быстрее и быстрее закручиваться вокруг Михаила, вызывая нестерпимую тошноту. И магистр хрипло закричал, ибо понял, что все-таки проиграл. Он в отчаянии поднес ладонь ко рту и наполнил ее черной кровью из носоглотки.
Те, кто копался в его мозгах, наверняка предвидели ситуацию, при которой пациент сумеет не только победить сильного противника, но и выйти из-под контроля Ордена. На этот случай они заложили в подсознание восстановившего свою личность сатанинского магистра программу самоуничтожения, которая приводилась в действие определенными кодовыми фразами. Теми же самыми кодовыми фразами. Возможно, от ключей, произнесенных посторонними людьми, магистр мог бы себя обезопасить, бесследно затерявшись на просторах Евразии, но от одной из коротких реплик, которая никак не могла прозвучать из уст великосхимника Михаила, но которую, по мнению темных, почти наверняка должен был произнести обуянный гордыней Магистр Нергал, он уберечься не сумел.
Исчезнувшего из таежного монашьего скита насельника Михаила так и не нашли. Не обнаружили и тела Зверя Евронимуса, самозваного демиурга, одного из длинной вереницы тех, кто когда-либо пытался переделать мир по образу и подобию своему. Кроме того, в элитном римском нейрохирургическом госпитале в одну ночь скончались, не приходя в сознание, четыре уважаемых человека, лежавших в коме в соседних одиночных палатах — профессор Московского университета, блестящий южнокорейский психоневролог международного уровня, президент американской транснациональной корпорации и скромный библиотекарь из Австралии. Разумеется, никому, кроме Внутреннего круга, и в голову не пришло увязать все эти трагические события между собой.
А еще через несколько дней в своей келье повесился сосед Михаила, келейник Варфоломей, неудавшийся киллер и неудавшийся монах, разум которого не смог вынести тягостной атмосферы темной силы, оставшейся после грандиозной битвы двух высших магистров.